"Древняя #Русь ": строго говоря, #Россия тут вообще ни при чём

 Сегодня опять хотелось бы поговорить о древней истории России, — и сразу к сути.

В «Ипатьевской» летописи есть одна строка... всего одна строка, которая, если читать её внимательно, меняет всё.

Вот она:

«Москьвляни же услышавше, оже идеть на не Ярополкъ, и възвратишася въспять, блюдуче домовъ своихъ» (ПСРЛ, II:118)

Среди довольно неупорядоченного описания событий междоусобной войны 1174 — 1178 годов киевский летописец чётко называет жителей Москвы: «Москьвляни».

На это слово в летописи можно не обращать внимания, — как традиционно делают наши историки, — а можно обратить. И сделать выводы.

Употребление этого слова в летописи свидетельствует: москвичи вовсе не «тонули», для русских летописцев, ни в массе «просто русских людей», ни даже в массе «вятичей». И если русские летописцы замечали, что именно москвичи что-то делают, — то они так и писали: Москьвляни сделали то-то.

Одна «беда»: обе старейшие русские летописи, — «Лаврентьевская» и «Ипатьевская», — заметили, вплоть до Монгольского нашествия, ровно одно действие москвичей. 

Вся остальная история «Древней Руси», столь тщательно описанная русскими летописцами, не имела, — строго говоря, — отношения к «москьвлянам», они в ней либо не участвовали вообще, либо участвовали в личном качестве. То есть, можно предположить, что, например, в походах Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского участвовало некоторое число москвичей, — но они участвовали в них не как москвичи, а как частные лица, по собственному почину поступившие на службу в княжескую дружину. Поэтому-то: «Въ то же лето поиде Гюрги съ сынми своими, и съ Ростовци, и съ Суждалци, и съ Рязанци, и со князи Рязаньскыми, въ Русь», — тут и «Суждалци» есть, и «Рязанци»... а «Москьвлян» нет. Вот и князь Святослав, — тот самый, которого Юрий Долгорукий приглашал «въ Московъ», — набирал себе дружину из «люди Голядь» (ПСРЛ, II:29)... которые тоже были предками некоторых москвичей, только жили они не на Москве-реке, а на Протве; «и тако ополонишася дружина Святославля», — при участии людей Голядь, но без участия Москьвлян. 

Значит ли вышеизложенное, что вплоть до Монгольского нашествия «Москьвляне» больше ничего не делали? Не значит. Просто то, что делали «Москьвляне», не попадало в русские летописи; а то, что попадало в русские летописи (преимущественно, кровавые стычки князей из рода Рюриковичей между собой), — проходило без участия москвичей. Возможно, смысл упоминания о «Корьдно» в «Поучении» Мономаха, — именно в том, что, ходя в Вятичах целых две зимы, известный русский князь так и не смог добиться вообще ничего такого, о чём можно было бы в подробностях рассказать потомкам; древние россияне не захотели участвовать во взаимной резне русских князей, им это было ненужно. Соответственно, и вся последующая история России, получившейся путём собирания земель вокруг Москвы, — НЕ ИМЕЛА НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ к «Древней Руси». Строго говоря.

Конечно, можно, — и даже нужно, — подойти к делу менее строго. Взглянув на височные кольца и приняв во внимание особенности произношения, — можно заключить, что в Москве и Рязани, как и в «верховских» землях (а для киевских летописцев «Вятичи» были только жители верховий Оки, они понятия не имели, кто живёт в Москве и Рязани; Владимир Мономах, лично участвовавший в боях и походах, что-то знал, киевские летописцы же не знали и им дела до этого не было), жили такие же окские славяне, они составляли единый народ и летописные события с участием вятичей, всё же, становились частью опыта всего этого племени, составившего ядро великорусского народа.

Не нужно только преувеличивать значение этого опыта. Можно предположить, что пограничные столкновения между жителями верховий Оки и воинами Владимира Красно Солнышко были как-то учтены всем населением Южного Залесья. Есть все основания считать, что опыт взаимоотношений русских князей и остального населения в Рязанском княжестве был очень внимательно изучен в Москве. Иное дело, что там и до сих пор есть, что изучать: «...Ярославъ же посла своя мужа и води Всеволода и Давыда кресту, и Рязаньскыя князи на своихъ рядохъ…» (ПСРЛ, II:150), — и кто его знает, что это за «своихъ рядохъ», отличные от общерусского целования креста, были у рязанских князей; нашим историкам нет до этого дела, как и до того, что это за порядок участия в военных походах, когда Рязанци и князи Рязаньскые идут отдельно. Из «Древней Руси» в Москву пришла вера, сам современный язык был выработан москвичами именно на основе «древнерусского». 

Само собой, и опыт Владимирского княжества, под оккупацией которого москвичи жили со времени убийства Андрея Боголюбского и до прихода монголов, был ими принят к сведению. За те полвека москвичи всё поняли про владимирцев, — и, в итоге, «в Москву из Владимира, по решению митрополита Киевского и всея Руси Киприана, была перенесена чудотворная Владимирская икона Пресвятой Богородицы»... Как отнеслась владимирская общественность к тому, что главная городская святыня была перенесена в «Куцков» — догадаться нетрудно (достаточно прочесть «Лаврентьевскую» летопись)... но, к счастью, вскоре после прихода монголов владимирскую общественность перестали спрашивать; и не спрашивали до тех пор, пока древние владимирцы не стали россиянами, пока древнерусские люди не превратились в современных русских.

«Древнерусский опыт» имел для строителей Российского государства большое значение. Но не стоит забывать: он был для них сторонним опытом. В лучшем случае — опытом, который москвичи получали при взаимодействии с чужими (и, зачастую, враждебно настроенными к ним) людьми.